Кристоф Рансмайр "Последний мир"

[aldanare]

Печальная судьба римлянина Публия Овидия Назона, изгнанника, скончавшегося где-то на берегах Черного моря, притягивала поэтов и писателей с неодолимой романтической силой - главным образом потому, что слишком велик соблазн сделать одну частную жизнь Жизнью Поэта Вообще, "гонимого миром странника", байронически страдающего и умирающего на чужбине. Австриец Рансмайр (тоже, кстати, обитающий вдали от родины - в Ирландии), кажется, мимо этого соблазна тоже не прошел, но книга интересна не этим. В истории благополучного римлянина Котты, ни с того ни с сего рванувшего на край Ойкумены, в городок Томы, искать рукопись "Метаморфоз" и, если повезет, самого Назона, совмещаются два временных пласта, (условная) древность и (не менее условная) современность, по принципу стереокартинок в волшебном бинокле.

Примерно так:"Ибо по знаку Императора, который уже явно заскучал после седьмой речи, а теперь махнул и восьмому оратору, из такой дали, что Назон различал лишь глубокую бледность Августова лика, но ни глаз, ни черт лица не видел... так вот, по усталому, равнодушному знаку Назон в тот вечер вышел и стал перед букетом тускло поблескивающих микрофонов..."

Или так: "А ведь Прозерпина много лет обручена с Дитом, немцем, которого вынесла к этим берегам забытая война и которого в Томах все как один звали Богачом, потому что дважды в год ему привозили морем деньги из какого-то инвалидного фонда. Но Дит-немец страдал очень тяжкой болезнью - его грызла тоска по болотистым маршам и сырым лесам Фрисландии; о Фрисландии он часто говорил, когда стриг овец. Еще Дит умел стричь волосы и бороды, зашивать раны, составлял мази и продавал целительный зеленый ликер, утверждая, что он-де из швейцарских монастырей. Когда такие средства не действовали и все врачебное искусство оказывалось бессильным, Дит хоронил покойников железного города и ставил на могилах каменные надгробия".

В городе Томы, последнем прибежище поэта, все жители носят мифологические имена - Арахна, Эхо, Ликаон, Кипарис, Ясон, - превращаются в волков, ласточек и камни... То ли Овидий их такими нашел, то ли создал - собственно, об этом и текст: о вечном возвращении мифа, о его монументальной застывшей вездесущести/сущности, в которой все уже было и все повторится вновь. Последний мир - еще не последний.

Только вот прием этот, будучи один раз вычислен и рассмотрен со всех сторон (не без удовольствия) - остается назойливым и постоянным до конца романа. Текст слишком прозрачен, слишком легко сдается, при всех своих играх в загадочность: ну, вечное возвращение, знаем, плавали, и?.. Обрядить миф в современные одежды - мы это уже где-то читали раз сто пятьдесят. Не знаю, ставил ли автор цель "перемаркесить Маркеса", но это ему не удалось: "Сто лет одиночества" страннее, живее и ярче, их легко любить, но трудно объяснить - с "Последним миром" все ровно наоборот.

Собственно, роман очень верно включили во все университетские программы: это отличное наглядное пособие для объяснения сути мифологического мышления. И все. И еще - текст отлично подходит для настраивания "взгляда вглубь", сквозь века и архетипы, до самого мифологического дна. При условии, что вам про это самое дно уже кое-что известно.
В сети текст водится в разных местах, например, здесь.

Comments

Обрядить миф в современные одежды - мы это уже где-то чи

[mrrinka.livejournal.com]

Ну вот мне по этому поводу, кстати, очень интересно, что ты думаешь про "Американских богов"? Потому как к Гейману, насколько я понимаю, ты относишься более чем хорошо; а я, читая, никак не могла отделаться от ощущения, что фраевская "Энциклопедия мифов" примерно про то же, только тоньше сделана.

[aldanare.livejournal.com]

Гейман великолепен. Главным образом потому, что он не подделывает миф под современность, а, в общем-то, делает новую мифологию. К тому же его постмодернизм одним приемом не ограничивается.

[adam-librikov.livejournal.com]

творчество Рансмайра - это не просто экзистенциализм в мифических одеждах, текст его тягуч, а миф скорее похож на страшеный сюрреалистический сон, нежели на маркесовское переплетение стальной обыденности с эпической фантазией, и причудливые тексты сего мрачного соотечественника Гёте предназначены скорее для написания картин нежели для пересказа. Сцена на кладбище, когда сумасшедший Пифагор факелом сгоняет с могильных камней кричащих от ужаса слизней - это вообще нечто запредельно трансцедентальное...

[aldanare.livejournal.com]

Уксусом он их там в основном, а не факелом.