aldanare: (танцы)
Именно их хочется рассказывать про офис 2 января. Нет, у нас в редакции (в отличие от других подразделений холдинга) нет длинных выходных, зато мы и по субботам отрабатывать не будем. На всех этажах, кроме нашего, тихо, темно и чисто; у нас же просто тихо.
Мир 2 января тоже выглядит как приморский город в низкий сезон. Сонный, медленный, задумчивый, малолюдный, минималистичный. Каждый год 31 декабря случается мини-апокалипсис, а мы и не замечаем. Но потом вырастают новое небо и новая земля, и прорицание вёльвы продолжает сбываться.
Так выпьем же.
Да сколько можно.
А в новогоднюю ночь мы с моим преподавателем свингдэнса напились мандариновых коктейлей и танцевали медленный вальс под нижеследующее. Это, пожалуй, лучшее, что случилось со мной в новогоднюю ночь.



Если Новый год - семейный праздник, то, выходит, с кем встретишь, те и семья.

Неведомый Тайный Санта из KSDC подарил мне на Новый год средство от похмелья. Это был один из лучших моих подарков ever.

В самый короткий день года, то есть вчера, мы с Фьяларом жарили мясо, пили португальский портвейн и массандровское пино-гри, смотрели финальные серии Battlestar Galactica и плакали в обнимку.

А Майдан я, конечно, в сети уже видела. Хороший был праздник, но - поняла совсем уже - не мой совершенно. В этот концепт я тоже не вписалась, хотя очень рада за тех, кто да. И где бы мне еще ни жить в этой жизни на этой планете - нигде я не впишусь.
Или я наконец поняла разницу между карассом и гранфаллоном.
Так выпьем же.
Да сколько можно.
И вам того же много раз.
aldanare: (страх)
Я не помню, как получилось, что новогодней ночью стала для меня ночь с 31 октября на 1 ноября. Кто-то считает ее самайнской, кто-то нет. Мне все равно.
То есть, нет, помню, конечно. Просто однажды десять или одиннадцать лет назад три девушки, две из которых родились под одним знаком зодиака, а две носили одно и то же имя и сидели за одной партой в университете, решили его отпраздновать "как положено". Ну как. Одним из вариантов "как положено".. Со свечами на окнах, с тыквами, букетами осенних листьев и ритуалами.
Это оказалось навсегда.

Сейчас я дома одна. У меня нет тыквы, и осенний лист в доме всего один, и я не помню, как он в дом попал. Но на окнах горят свечи, в аромалампе - какая-то адская смесь всего со всем, а случайно завалявшаяся в ванной лашевская бомбочка окрасила воду в цвет крови, чего я совсем не ожидала.
Сейчас моя реальность точнее всего описывается этой песней; долго объяснять, но там все правда.



Много бессвязной лирики )

Близких не может быть много, и оттого втройне жаль, что почти все те немногочисленные, с кем я бы могла и хотела поговорить об этом, живут за много-много километров. И если/когда мы встретимся, нам будет слишком много о чем поговорить, чтобы возвращаться к моему осеннему вину.

Но впрочем.
Отставить грустить капитана.
Год начался.
aldanare: (ностальгия)
"Просто город мой так прекрасен, что каждый его поворот, каждую улицу, площадь, трещинку, крапинку, ноту в глобальном липовом запахе - хочется то ли выебать, то ли съесть, одним словом, слиться как-то с этой всей красотой" (с) [livejournal.com profile] luzanna

Я увидела эту цитату в утренней френдленте и поняла, что теперь уже точно не могу не сделать этот пост, давно задуманный, про три моих любимых города. Так получилось, что они все - на букву Л: Львов, Лиссабон, Лондон. Киев - это, конечно, тоже любовь, но он - семья, а тут - другое.

Лирика с видеоиллюстрациями )
aldanare: (непонятная хрень)
Я выезжала из Киева в половину седьмого утра, что очень способствует нелинейному состоянию сознания. Поэтому когда я увидела, что на электронном табло в вагоне год обозначен как 20?8, я сразу вспомнила муракамиевский 1Q84 и насторожилась.
Продолжение не заставило. Водитель автобуса, которым (автобусом, а не водителем) я переезжала границу, был похож на проводника вагона, как брат-близнец, потерянный в детстве. Ну, может, разнояйцевые были близнецы. Но все остальное, от пухлости морды до усов и шевелюры, сходилось, как параллельные прямые в бесконечности.
Уже в Белгороде я встретила слоган на боку грузовичка: "Грузоперевозки хоть на Луну". Во техника дошла, вяло подумала я.
Прекрасного было еще много. Например, рыболовный зоомагазин (!!!wtf???) со слоганом "Для собачек и котов и для всех зубастых ртов". Что-то мне нехорошо стало от такой формулировки.
Ну а добила меня надпись большими буквами на здании областного суда. Она гласила (большими буквами, повторюсь): "ДОМ ПРАВОСУДИЯ". И Фемида в два человеческих роста, с увесистым недвусмысленным мечом. Похоже, Матрица долго думала, куда меня забросить, и в итоге вляпала в какую-то городскую фэнтезню. С элементами хоррора. Для всех зубастых ртов.

***
А если почти серьезно - плохо не то, что этот сверкающий стеклопакетами, пахнущий неожиданно стильными кофейнями, обрастающий торговыми центрами и церквями с равной скоростью, запутывающий переименованием улиц, стерильный и дистиллированный город я уже почти не помню. Плохо то, что он не помнит меня. И не узнает. Чтобы заставить его вспомнить, мне нужно снова тут родиться - ребенку тут, наверное, интересно было бы. А два раза подряд рождаться в одном и том же месте - это какая-то странная карма, таких сбоев в Матрице старожилы не припомнят.
Хочу завтра пройтись по двору, тут, кажется, еще не все сменило шкуру. Может быть, что-нибудь меня и узнает.
Хотя... Самайн - время хоронить своих мертвецов.

***
И давайте о хорошем. Количество магазинов и торговых центров на душу населения в Белгороде уже, кажется, превысило среднелондонские и среднепарижские показатели раза в полтора, а среднемиланские - в два с половиной. И везде, сволочи, нарисовали скидки и распродажи. Итог - надо будет покупать еще и чемодан. Ибо на себе я все это не вывезу. Да, в "Летуале" тоже были скидки. Зашла за "Самсарой", вышла с диоровской "Дюной" и элизабет-арденовским Green Tea Lavender (я уже думала, что его с производства сняли, а вот). Как я с собой живу вообще.
Все, спать. Праздную двухчасовую разницу во времени засиживанием до европейской полуночи. И до российского сами-подсчитаете-чего.
aldanare: (личное пространство)
Во дни сомнений и тягостных раздумий важнейшим из искусств для нас является искусство созерцания. Дзенский инстинкт цепляния рассудком за простые вещи. За неимением горы Фудзи на горизонте пусть это будет хоть кофейная чашка. Формы, линии. Все такое плотное, плотское. Ты его взглядом, а оно к тебе. И молчит на тебя выразительно. Герой сартровской "Тошноты" от этого ехал крышей, а я исцеляюсь. Где бы я была сейчас, если бы жасмин не цвел и снег не падал в свете фонарей. И если бы в нашем дворе не была по вечерам такая тишина, что хоть ножом ее режь, хоть своим телом, струннотянутым. И если бы я не умела вот так останавливаться на скаку, чтобы утонуть носом в цветущем кусте сирени или не сочинять беззвучные поэмы о лаконичных формах компьютерных мышек. В каждую вещь можно уйти с головой, как в текст. Медитировать на шариковую ручку можно всю жизнь. Там такая тишина, в этих платоновских глубинах. И не надо ничего думать словами. И не надо ничего думать. И не надо ничего. И не надо.

***
И вот что еще я теперь знаю о моем угле восприятия текстов: я люблю жесты больше слов и обстоятельства больше людей. В спешном порядке сейчас читаю "Пир стервятников" Мартина, в каком-то кошмарном фанском переводе, утешая себя тем, что официальный не менее кошмарен, а отступать некуда, впереди оригинал Dance with Dragons. И понимаю, что плевать мне там на людей - они у Мартина все прекрасны и все глупы, все правы и все виновны, как в настоящей высокой трагедии. А вот места и вещи - то, во что я влюбляюсь. Мне нравится Браавос - понятно, что он процентов на много списан с Венеции, но это не делает его менее прекрасным. Я заворожена Железными островами и их морецентричной культурой - и Мартин ими заворожен, вспомните главу о выборе короля, в какую поэзию он там взлетает (это видно даже сквозь перевод). И еще Дорн, ох, Дорн, как же я люблю раскаленные места, простите, мои северные друзья.
И - от любви к местам я не стала более сочувствовать героям, которые оттуда родом. Герои еще натворят огромное количество сверкающей хуйни, даже ставки на это делать не буду. А места ничего не натворят, они просто есть и просто будут. От любви к ним становишься больше. От любви к героям становишься уже. Хочется вдохнуть в себя весь Вестерос. Чтобы никогда больше не отвечать на вопрос, хочу ли я там жить. Нет, я хочу, чтобы "там" жило во мне.
(Когда Дж.Р.Р.М. допишет "Песнь", многая лета ему, я все перечту в оригинале, от первой буквы до последней точки. Но сейчас надо торопиться.)
aldanare: (Default)

Нынче вечером на одном из бережков Днепра, где-то в кустах острова Гидропарк, офигевшие от такого счастья комары наблюдали следующую картину: сидящих чинным полукружием психов дам и кавалеров, читающих друг другу вслух стихи.
Это у психов дам и кавалеров каждый год, а со мной вот первый раз.
И было это хорошо - настолько, насколько вообще бывает хорошо читать стихи закатному солнцу, которое смотрит тебе прямо в глаза.

Я, правда, слегка нарушила традицию и прочитала один замечательный, но прозаический текст. Но не прочитать его на вечере поэзии с темой "Флора" было никак нельзя.

Хорхе Луис Борхес
Желтая роза

Ни тем вечером, ни наутро не умер прославленный Джамбаттиста Марино... )

aldanare: (Default)

Нынче вечером на одном из бережков Днепра, где-то в кустах острова Гидропарк, офигевшие от такого счастья комары наблюдали следующую картину: сидящих чинным полукружием психов дам и кавалеров, читающих друг другу вслух стихи.
Это у психов дам и кавалеров каждый год, а со мной вот первый раз.
И было это хорошо - настолько, насколько вообще бывает хорошо читать стихи закатному солнцу, которое смотрит тебе прямо в глаза.

Я, правда, слегка нарушила традицию и прочитала один замечательный, но прозаический текст. Но не прочитать его на вечере поэзии с темой "Флора" было никак нельзя.

Хорхе Луис Борхес
Желтая роза

Ни тем вечером, ни наутро не умер прославленный Джамбаттиста Марино... )

aldanare: (счастье)
И, пока мы рыщем в поисках Рая,
Некто, смеясь и играя,
Бросает нам в сердце пригоршни огня -
И нет ничего, кроме этого дня;
И все равно - здороваться или прощаться,
Нам некуда и некогда возвращаться.
Нет ничего, кроме этой дороги,
Пока вместе с нами идут
Беззаботные боги.



Пока я пытаюсь разгадать "Пушкинскую, 10", она, как вообще свойственно БГ, напрочь разгадала меня. Но я пока еще не слышала у "Аквариума" альбома, который был бы настолько вещью в себе и настолько старался спрятать от самого себя ключи. Ну а то, что прозрачно, как-то даже несколько пугает: так и о таком может говорить разве что человек, который уже все для себя решил и теперь или уйдет нафиг по бриллиантовой дороге, либо останется тут на ближайшие десять тысяч лет, расслабьтесь...

Господи, я Твой, я ничей другой;
Кроме Тебя, здесь никого нет.
Пусть они берут все, что хотят
А я хочу к Тебе - туда, где Свет

А все потому, что я внезапно начала осваивать науку существования в одном мгновении. Как же я раньше этого не умела, божемой, это же так просто. Просто идешь по улице, воздух острый и липкий, солнце сверху падает сухое и прозрачное, а взгляд застревает между прутьев ржавой ограды стадиона, и ничего больше не надо, только белый пунктир тополиного пуха, желтый запах липы, резкие каблучки по асфальту, роза в сердце и юркая стрекозка в позвоночнике. Или просто идешь по улице, твою руку бережно несет чужая рука, капризные модерновые линии фасадов нехотя карабкаются к небу, на газоне живописные группки живописно лежат, одинокая девушка с напряженной спиной читает книгу, и слышно, как сквозь трещины в булыжниках растет трава, а ты понимаешь, что пропала, влюбилась в этот город до состояния "не нужен нам берег турецкий", и от этого мягко, и ничего больше не надо. Или сидишь дома, пальцы выстукивают по клавиатуре атипичную джигу, за окном гроза собирает полки и идет войной на реку, и от этого хочется дышать и думать только про вдох-выдох, и ничего больше не надо. Или...

Мы движемся медленно,
Но движемся наверняка,
Меняя пространство наощупь.
От самой низкой границы
До самой вершины холма
Я знаю все собственным телом.

У меня все хорошо, у меня июнь бушует, я питаюсь мороженым, овощными салатами и клубникой, я обнаружила, что счастье не отнимает время, а наоборот, умножает его, и я перестала бояться не успевать. Я работаю - и не работаю, и это два самых лучших занятия на свете. Я смотрю не распробованный полгода назад True Blood, благо есть компания, и вся эта сырая, как простыня, душная и инфернальная Луизиана звучит точнейшим контрапунктом к тому, что происходит на самом деле.

Так что, Мария, я знаю, что у тебя в голове,
Мое сердце в твоих руках, как ветер на подлунной траве.
А Луна источает свой целительный мед,
То, что пугало тебя, уже тает как лед;
Тебе нужна была рука, я дал тебе две.

ЗЫ. Все рифмованные строки написаны Тем-от-кого-опять-сияние-исходит.
aldanare: (счастье)
И, пока мы рыщем в поисках Рая,
Некто, смеясь и играя,
Бросает нам в сердце пригоршни огня -
И нет ничего, кроме этого дня;
И все равно - здороваться или прощаться,
Нам некуда и некогда возвращаться.
Нет ничего, кроме этой дороги,
Пока вместе с нами идут
Беззаботные боги.



Пока я пытаюсь разгадать "Пушкинскую, 10", она, как вообще свойственно БГ, напрочь разгадала меня. Но я пока еще не слышала у "Аквариума" альбома, который был бы настолько вещью в себе и настолько старался спрятать от самого себя ключи. Ну а то, что прозрачно, как-то даже несколько пугает: так и о таком может говорить разве что человек, который уже все для себя решил и теперь или уйдет нафиг по бриллиантовой дороге, либо останется тут на ближайшие десять тысяч лет, расслабьтесь...

Господи, я Твой, я ничей другой;
Кроме Тебя, здесь никого нет.
Пусть они берут все, что хотят
А я хочу к Тебе - туда, где Свет

А все потому, что я внезапно начала осваивать науку существования в одном мгновении. Как же я раньше этого не умела, божемой, это же так просто. Просто идешь по улице, воздух острый и липкий, солнце сверху падает сухое и прозрачное, а взгляд застревает между прутьев ржавой ограды стадиона, и ничего больше не надо, только белый пунктир тополиного пуха, желтый запах липы, резкие каблучки по асфальту, роза в сердце и юркая стрекозка в позвоночнике. Или просто идешь по улице, твою руку бережно несет чужая рука, капризные модерновые линии фасадов нехотя карабкаются к небу, на газоне живописные группки живописно лежат, одинокая девушка с напряженной спиной читает книгу, и слышно, как сквозь трещины в булыжниках растет трава, а ты понимаешь, что пропала, влюбилась в этот город до состояния "не нужен нам берег турецкий", и от этого мягко, и ничего больше не надо. Или сидишь дома, пальцы выстукивают по клавиатуре атипичную джигу, за окном гроза собирает полки и идет войной на реку, и от этого хочется дышать и думать только про вдох-выдох, и ничего больше не надо. Или...

Мы движемся медленно,
Но движемся наверняка,
Меняя пространство наощупь.
От самой низкой границы
До самой вершины холма
Я знаю все собственным телом.

У меня все хорошо, у меня июнь бушует, я питаюсь мороженым, овощными салатами и клубникой, я обнаружила, что счастье не отнимает время, а наоборот, умножает его, и я перестала бояться не успевать. Я работаю - и не работаю, и это два самых лучших занятия на свете. Я смотрю не распробованный полгода назад True Blood, благо есть компания, и вся эта сырая, как простыня, душная и инфернальная Луизиана звучит точнейшим контрапунктом к тому, что происходит на самом деле.

Так что, Мария, я знаю, что у тебя в голове,
Мое сердце в твоих руках, как ветер на подлунной траве.
А Луна источает свой целительный мед,
То, что пугало тебя, уже тает как лед;
Тебе нужна была рука, я дал тебе две.

ЗЫ. Все рифмованные строки написаны Тем-от-кого-опять-сияние-исходит.
aldanare: (релакс)
Я становлюсь скучной, как все счастливые люди. Моя жизнь фантастически однообразна в своей насыщенности: когда большую часть жизни занимает любимая и жутко интересная работа, как-то резко перестаешь понимать, что про нее рассказывать, кроме того, что она жутко интересная. Правда, пока не до такой степени, чтобы выписываться только туда, а не сюда, как задумывалось изначально.
У меня много чего есть и помимо работы, и все, что есть - люди, вещи, занятия, отношения - на вес золота. Когда чувствуешь себя такой богатой, можно позволить себе быть щедрой и сорить временем нале-напра. Я иду домой почти час дорогой, которая занимает полчаса по всем раскладам; новые балетки натирают ноги, отчего эти последние чувствуют себя такими живыми, что лучше бы не чувствовали вовсе. Я останавливаюсь под черемухой и дышу черемухой. Я останавливаюсь под звездами и дышу звездами. Я думаю простыми предложениями, роняя точки в песок. Мир становится острым, как ветер, каждая минута разрастается вширь и вглубь. Каждый день равен "Улиссу".
Дома меня ждет "Одиссей, сын Лаэрта", дочитанный до сватовства к Пенелопе. Любимый момент во всей этой истории. Одиссей - стопроцентный Стрелец по гороскопу.
***
Сегодня мне примерно минуты полторы хотелось превратить часть моей оставшейся жизни в голливудское кино: собрать в одну разгильдяйскую тусовку всех,с кем когда-то делил воздух и мысли, с кем всегда были темы для разговоров и планы на общее будущее. Это давно уплыло, но - мы же можем, друзья! давайте вспомним, как нам было хорошо! давайте покорим Эльбрус, сделаем революцию в Зимбабве, искупаем коней в шампанском! И уедем в закат по аризонской пустыне, в красном кабриолете и с двумя чемоданами на восьмерых, нам же не нужно больше...
Но золото совместных часов давно обесценилось, мы дрейфуем, как континенты, и отвечаем за собственные выборы только перед зеркалом. Я бы и рада жить контрамотом, из послезавтра в позавчера, но наше общее прошлое выбрало пройти, а не липнуть репьями к волосам. Гладкой ему дороги.
Я много болтаю. Я становлюсь расточительной, как все счастливые люди. А с излишков любви, наверное, тоже нужно платить налоги.
aldanare: (релакс)
Я становлюсь скучной, как все счастливые люди. Моя жизнь фантастически однообразна в своей насыщенности: когда большую часть жизни занимает любимая и жутко интересная работа, как-то резко перестаешь понимать, что про нее рассказывать, кроме того, что она жутко интересная. Правда, пока не до такой степени, чтобы выписываться только туда, а не сюда, как задумывалось изначально.
У меня много чего есть и помимо работы, и все, что есть - люди, вещи, занятия, отношения - на вес золота. Когда чувствуешь себя такой богатой, можно позволить себе быть щедрой и сорить временем нале-напра. Я иду домой почти час дорогой, которая занимает полчаса по всем раскладам; новые балетки натирают ноги, отчего эти последние чувствуют себя такими живыми, что лучше бы не чувствовали вовсе. Я останавливаюсь под черемухой и дышу черемухой. Я останавливаюсь под звездами и дышу звездами. Я думаю простыми предложениями, роняя точки в песок. Мир становится острым, как ветер, каждая минута разрастается вширь и вглубь. Каждый день равен "Улиссу".
Дома меня ждет "Одиссей, сын Лаэрта", дочитанный до сватовства к Пенелопе. Любимый момент во всей этой истории. Одиссей - стопроцентный Стрелец по гороскопу.
***
Сегодня мне примерно минуты полторы хотелось превратить часть моей оставшейся жизни в голливудское кино: собрать в одну разгильдяйскую тусовку всех,с кем когда-то делил воздух и мысли, с кем всегда были темы для разговоров и планы на общее будущее. Это давно уплыло, но - мы же можем, друзья! давайте вспомним, как нам было хорошо! давайте покорим Эльбрус, сделаем революцию в Зимбабве, искупаем коней в шампанском! И уедем в закат по аризонской пустыне, в красном кабриолете и с двумя чемоданами на восьмерых, нам же не нужно больше...
Но золото совместных часов давно обесценилось, мы дрейфуем, как континенты, и отвечаем за собственные выборы только перед зеркалом. Я бы и рада жить контрамотом, из послезавтра в позавчера, но наше общее прошлое выбрало пройти, а не липнуть репьями к волосам. Гладкой ему дороги.
Я много болтаю. Я становлюсь расточительной, как все счастливые люди. А с излишков любви, наверное, тоже нужно платить налоги.
aldanare: (сезонное)
Зима идет, зиме дорогу - она приходит не с первым снегом и не с первым декабря, просто однажды охватывает сердце ледяной ладонью, и ты понимаешь, что она уже давно была рядом, ждала за углом, присваивая себе дождь за дождем, туман за туманом. Однажды на опавших листях проступит ее белая печать - и все прочитавшие сие становятся ее подданными, платящими грабительский налог своим золотым теплом, которого и так мало, вытекло через трещинки рассохшейся души еще в сентябре. Зима запирает двери снаружи, целует белесые стекла, растягивает в улыбке лицо мертвой луны. Ей нужна наша солнечная кровь, наше спелое звонкое беспокойство и охота к перемене мест. И мы цепенеем, оставляем из всех выражений лиц два-три не очень трудоемких, заливаем тела свинцом, не верим будильникам, потому что светлого времени года теперь - на один раз моргнуть, все остальное - полярная белая мгла. Времени больше нет, вместо него - стылая вечность, так и не собранная Каем.
Зима со снегом - более милосердная королева, чем без него. Вторая - обманщица, сменившая горностаевую мантию на грязное рубище юродивой, хохочущая черным безумным смехом над нашими попытками проплыть ее зажмурившись, проспать и не заметить, проснуться только весной...
И я тоже покоряюсь, опускаю глаза долу, не смея взглянуть в горгоньи глаза Великой, сама запираю себя и дом на все замки, не касаюсь оконных стекол, чтобы не обжег ладонь ответный жест снаружи. Я все поняла, я ухожу вглубь всего, зажигаю аромолампу с коричным маслом и завариваю сон-траву. Есть только одно оружие против моей зимней усталости - это тайное знание передается из уст в уста магистрами Ордена Завтрашнего Апреля.
У зимы есть сердце.
И выглядит оно
так:
voila )
aldanare: (сезонное)
Зима идет, зиме дорогу - она приходит не с первым снегом и не с первым декабря, просто однажды охватывает сердце ледяной ладонью, и ты понимаешь, что она уже давно была рядом, ждала за углом, присваивая себе дождь за дождем, туман за туманом. Однажды на опавших листях проступит ее белая печать - и все прочитавшие сие становятся ее подданными, платящими грабительский налог своим золотым теплом, которого и так мало, вытекло через трещинки рассохшейся души еще в сентябре. Зима запирает двери снаружи, целует белесые стекла, растягивает в улыбке лицо мертвой луны. Ей нужна наша солнечная кровь, наше спелое звонкое беспокойство и охота к перемене мест. И мы цепенеем, оставляем из всех выражений лиц два-три не очень трудоемких, заливаем тела свинцом, не верим будильникам, потому что светлого времени года теперь - на один раз моргнуть, все остальное - полярная белая мгла. Времени больше нет, вместо него - стылая вечность, так и не собранная Каем.
Зима со снегом - более милосердная королева, чем без него. Вторая - обманщица, сменившая горностаевую мантию на грязное рубище юродивой, хохочущая черным безумным смехом над нашими попытками проплыть ее зажмурившись, проспать и не заметить, проснуться только весной...
И я тоже покоряюсь, опускаю глаза долу, не смея взглянуть в горгоньи глаза Великой, сама запираю себя и дом на все замки, не касаюсь оконных стекол, чтобы не обжег ладонь ответный жест снаружи. Я все поняла, я ухожу вглубь всего, зажигаю аромолампу с коричным маслом и завариваю сон-траву. Есть только одно оружие против моей зимней усталости - это тайное знание передается из уст в уста магистрами Ордена Завтрашнего Апреля.
У зимы есть сердце.
И выглядит оно
так:
voila )
aldanare: (страх)
Где-то в щели между путешествиями - прилетела ночью из Казани через Москву, поспала часов шесть и с утра в аэропорт на рейс в Вену - поймала, кажется, самый кусочек того состояния "не-там-не-здесь", в котором живут часто путешествующие, состояния, стирающего расстояния и время, превращающего пространство в тот коридор с дверями из "Алисы в Стране Чудес", откуда можно попасть в любой розовый сад на свете, был бы ключ. Мир сейчас стал очень скорым, а Европа, в которой я немножко живу, - так и вовсе молниеносной, три часа из конца в конец государства (поезд Вена-Зальцбург идет именно столько). Дорога сминается складками, поезда и самолеты прошивают в ней червоточины - уже никакого Эйнштейна не надо, мы живем в мире, который куда меньше, чем двести лет назад. Никакого "Бежит дорога все вперед..." - нет уже никакой дороги, парусам не нужно ловить ветер, пейзажи за окном сменяются со скоростью двадцать четыре кадра в секунду. Ты садишься в удобное кресло и встаешь из него уже по другую сторону Земли - и нас это не преисполняет робким пугливым восхищением, мы только мечтаем о том, чтобы проделывать это дома.
Кажется, только благодаря уличным пробкам мы еще помним, что такое время. Вот тут-то оно нас и догоняет, отвешивает хозяйский подзатыльник - что, дорогие мои детишечки, а ручки-то вот они, а отдавайте-ка свою самонадеянную власть взад, побаловались - и будя. Точно, как мы могли забыть, день сменяется ночью, лето - осенью, смерть неизбежна. И холодный сквознячок небытия знакомо шевелит волосы на затылке.
Время умеет много гитик по вторжению в наше суетное "здесь-и-сейчас". Оно спрессовывается в страницы старых книг, маскируется складками бабушкиных платьев, застывает гранями музейных бриллиантов и лезвиями старинных клинков. Тот отрезок, что от щедрот отпущен нам, мы яростно упаковываем в вещи-которые-пусть-только-попробуют-нас-не-пережить, катапультируем его за стены вражеского града-века, в котором нам не жить.
Вещи - вешки, размечающие дорогу, единственно возможную дорогу - во времени. Мы бы и не замечали ее, если б не они. У них подчеркнуто своя жизнь - как у деревьев, которые подменяют время пространством, новый год - новое кольцо на срезе. Вещи же - и стареют, и умирают иногда, но по-другому, нежели мы, в параллельном временном потоке, с которым мы пересекаемся лишь изредка, чтобы вцепиться в твердое - и услышать, сколько в нем концентрированнного времени, нашего и чужого. Вещи больше людей. И чем меньше их с нами - тем ощутимее сквозняк, тем яснее, что мы в тварном мире - гости, путешественники без багажа, и что когда-нибудь нам придется вернуться, то ли домой, то ли не пойми куда. Этого "не пойми куда" мы боимся до зябкой дрожи - и кутаемся в пресловутые пледы, пьем пресловутый чай, гладим пресловутые книжные корешки. Тактильность спасает нас от интуитивности, пять чувств - от шестого. Ибо что есть наше тело, как не еще одна странная, нелепая, короткоживущая вещь.

ЗЫ. Нет, я не знаю, почему мне думается об этом, да еще так дергано и несвязно думается. Наверное, просто где-то опять забыли закрыть форточку. Сквозняк.
aldanare: (страх)
Где-то в щели между путешествиями - прилетела ночью из Казани через Москву, поспала часов шесть и с утра в аэропорт на рейс в Вену - поймала, кажется, самый кусочек того состояния "не-там-не-здесь", в котором живут часто путешествующие, состояния, стирающего расстояния и время, превращающего пространство в тот коридор с дверями из "Алисы в Стране Чудес", откуда можно попасть в любой розовый сад на свете, был бы ключ. Мир сейчас стал очень скорым, а Европа, в которой я немножко живу, - так и вовсе молниеносной, три часа из конца в конец государства (поезд Вена-Зальцбург идет именно столько). Дорога сминается складками, поезда и самолеты прошивают в ней червоточины - уже никакого Эйнштейна не надо, мы живем в мире, который куда меньше, чем двести лет назад. Никакого "Бежит дорога все вперед..." - нет уже никакой дороги, парусам не нужно ловить ветер, пейзажи за окном сменяются со скоростью двадцать четыре кадра в секунду. Ты садишься в удобное кресло и встаешь из него уже по другую сторону Земли - и нас это не преисполняет робким пугливым восхищением, мы только мечтаем о том, чтобы проделывать это дома.
Кажется, только благодаря уличным пробкам мы еще помним, что такое время. Вот тут-то оно нас и догоняет, отвешивает хозяйский подзатыльник - что, дорогие мои детишечки, а ручки-то вот они, а отдавайте-ка свою самонадеянную власть взад, побаловались - и будя. Точно, как мы могли забыть, день сменяется ночью, лето - осенью, смерть неизбежна. И холодный сквознячок небытия знакомо шевелит волосы на затылке.
Время умеет много гитик по вторжению в наше суетное "здесь-и-сейчас". Оно спрессовывается в страницы старых книг, маскируется складками бабушкиных платьев, застывает гранями музейных бриллиантов и лезвиями старинных клинков. Тот отрезок, что от щедрот отпущен нам, мы яростно упаковываем в вещи-которые-пусть-только-попробуют-нас-не-пережить, катапультируем его за стены вражеского града-века, в котором нам не жить.
Вещи - вешки, размечающие дорогу, единственно возможную дорогу - во времени. Мы бы и не замечали ее, если б не они. У них подчеркнуто своя жизнь - как у деревьев, которые подменяют время пространством, новый год - новое кольцо на срезе. Вещи же - и стареют, и умирают иногда, но по-другому, нежели мы, в параллельном временном потоке, с которым мы пересекаемся лишь изредка, чтобы вцепиться в твердое - и услышать, сколько в нем концентрированнного времени, нашего и чужого. Вещи больше людей. И чем меньше их с нами - тем ощутимее сквозняк, тем яснее, что мы в тварном мире - гости, путешественники без багажа, и что когда-нибудь нам придется вернуться, то ли домой, то ли не пойми куда. Этого "не пойми куда" мы боимся до зябкой дрожи - и кутаемся в пресловутые пледы, пьем пресловутый чай, гладим пресловутые книжные корешки. Тактильность спасает нас от интуитивности, пять чувств - от шестого. Ибо что есть наше тело, как не еще одна странная, нелепая, короткоживущая вещь.

ЗЫ. Нет, я не знаю, почему мне думается об этом, да еще так дергано и несвязно думается. Наверное, просто где-то опять забыли закрыть форточку. Сквозняк.
aldanare: (девушка с камерой)
В отеле оказалось сколько угодно интернета - пользуясь случаем, хочу.
Если вы просыпаетесь в отеле и не можете сообразить, какое тысячелетье на дворе и в каком вы городе, поищите, нет ли где-то вблизи кровати эспрессо-машины. Если есть - вы с нефиговой вероятностью в Вене. Город, в котором открылась первая в Европе публичная кофейня, умеет еще и не такое.
Кстати, о кофейнях. Ежели кто на диете - Вену лучше облетать десятой дорогой. Десерты тут негуманнейшие. Что ни торт, то щедрый цветок взбитых сливок сверху. Это если вам особенно повезло и десерт не с тарелку размером. Создатели традиционной австрийской кухни слыхом не слыхивали не только о диетах, но и о раздельном питании: в мясе с картошкой тут знают толк. Шницели, кстати, тоже больше тарелки. Страшные люди австрийцы.
Собственно Вена тоже больше своей тарелки, не помещается в объектив - никакие широкоугольники, кажется, не спасают. Все, что тут более-менее центральное, в пределах местного бульварного кольца - Ring - имперское, значительное, весомое. Начиная от Оперы и заканчивая совершенно нереальным готическим собором Святого Стефана. Вена - это город, который ходит строем. Причем так резво и такими широкими шагами, что на ходу перешагивает через тебя.
Жители города, что характерно, строем не ходят - они совершенно обычные расслабленные европейцы, среднее арифметическое между немцами и французами. Они, похоже, нужны Вене для того, чтобы разбавлять ее неодушевленную имперскость каплей чисто человеческой безалаберности, уюта для.
Есть, впрочем, в этом городе и что-то еще - смутное, подспудное знание того, что на самом деле мир ходить строем не умеет, он был когда-то куплен самому себе на вырост и сам себя перерос. Когда карабкаешься натруженным взглядом по шероховатым стенам, барельефам и шпилям святого Стефана, не в силах остановить движение в небо (готика это умеет), начинаешь понимать, что этому городу самому в себе не тесно, его имперскость не давит, не мешает дышать. Город-парадокс, бывает же.
Завтра Зальцбург.

Фотографий, правда, не будет еще долго - потому что прекрасная ВПС пролюбила кард-ридер, а попытка использовать в качестве такового КПК успехом не увенчалась - карточку от камеры он не видит. Придется ждать, пока я куплю новый кард-ридер или подружу камеру с ноутом (он ее видит, но фотографии при этом видеть не желает).

Пока только вот - картина, перед которой я сегодня стояла полчаса в музее Альбертина. Там давали импрессионистов, но прочая коллекция музея тоже весьма - маленькая, но гордая.
Поль Дельво "Пейзаж с фонарями" (крупнее репродукции найти не удалось).

aldanare: (девушка с камерой)
В отеле оказалось сколько угодно интернета - пользуясь случаем, хочу.
Если вы просыпаетесь в отеле и не можете сообразить, какое тысячелетье на дворе и в каком вы городе, поищите, нет ли где-то вблизи кровати эспрессо-машины. Если есть - вы с нефиговой вероятностью в Вене. Город, в котором открылась первая в Европе публичная кофейня, умеет еще и не такое.
Кстати, о кофейнях. Ежели кто на диете - Вену лучше облетать десятой дорогой. Десерты тут негуманнейшие. Что ни торт, то щедрый цветок взбитых сливок сверху. Это если вам особенно повезло и десерт не с тарелку размером. Создатели традиционной австрийской кухни слыхом не слыхивали не только о диетах, но и о раздельном питании: в мясе с картошкой тут знают толк. Шницели, кстати, тоже больше тарелки. Страшные люди австрийцы.
Собственно Вена тоже больше своей тарелки, не помещается в объектив - никакие широкоугольники, кажется, не спасают. Все, что тут более-менее центральное, в пределах местного бульварного кольца - Ring - имперское, значительное, весомое. Начиная от Оперы и заканчивая совершенно нереальным готическим собором Святого Стефана. Вена - это город, который ходит строем. Причем так резво и такими широкими шагами, что на ходу перешагивает через тебя.
Жители города, что характерно, строем не ходят - они совершенно обычные расслабленные европейцы, среднее арифметическое между немцами и французами. Они, похоже, нужны Вене для того, чтобы разбавлять ее неодушевленную имперскость каплей чисто человеческой безалаберности, уюта для.
Есть, впрочем, в этом городе и что-то еще - смутное, подспудное знание того, что на самом деле мир ходить строем не умеет, он был когда-то куплен самому себе на вырост и сам себя перерос. Когда карабкаешься натруженным взглядом по шероховатым стенам, барельефам и шпилям святого Стефана, не в силах остановить движение в небо (готика это умеет), начинаешь понимать, что этому городу самому в себе не тесно, его имперскость не давит, не мешает дышать. Город-парадокс, бывает же.
Завтра Зальцбург.

Фотографий, правда, не будет еще долго - потому что прекрасная ВПС пролюбила кард-ридер, а попытка использовать в качестве такового КПК успехом не увенчалась - карточку от камеры он не видит. Придется ждать, пока я куплю новый кард-ридер или подружу камеру с ноутом (он ее видит, но фотографии при этом видеть не желает).

Пока только вот - картина, перед которой я сегодня стояла полчаса в музее Альбертина. Там давали импрессионистов, но прочая коллекция музея тоже весьма - маленькая, но гордая.
Поль Дельво "Пейзаж с фонарями" (крупнее репродукции найти не удалось).

aldanare: (счастье)

Вот ведь как бывает - набираешь, набираешь полную грудь воздуха, чтобы рассказать внезапно понятое, а в голове при этом туман-туман, липкий, как сахарная вата, и слов нет-нет-нет, рассыпались, брызнули бисером под ноги, затерялись в ворсе ковра. Кажется, слов нам роздано не на все случаи жизни и не поровну: я успела к раздаче метафор и эпитетов, ответственных за описание десяти тысяч оттенков грусти, больше, чем оттенков моря у Гомера, но на раздаче слов для счастья перед моим носом захлопнули окошко с вывеской "Переучет". Неясно, чем утешаться - чужими ли словами (гениальное гриновское "Счастье сидело в ней пушистым котенком" вспомню и среди ночи, поднятая по тревоге), общими ли фразами про то, как продуктивна тоска и как бесплодно довольство жизнью, и посему художник должен быть голодным, бедным, больным и в депрессии, ибо воистину. Или же - приучать себя к тому, что не всякий опыт годится на затыкание оконных щелей в Вавилонской библиотеке, чтоб бесприютным черным ветром небытия не дуло. Бывают и просто чувства, ровно дышится и просто воздухом, без знака. Дзэн против рефлексии, схватка века.
Хэй, пять марсианских фунтов на рефлексию, мы еще повоюем.
Счастье неуловимо оттого, что оно всегда между. Как бы это наглядненько... Вот есть губы и есть другие губы, а то, что между ними - это поцелуй, и он из суммы губ никак не складывается, он - другое. Есть земля и есть небо, а то, что между ними... нет, не война, а горизонт, и до него нельзя дотронуться, он не существует без неба и земли, а возникает только с ними и между ними.
Счастье - незримая прослойка между, возникающая всегда там, где есть разница потенциалов между вчера и сегодня, и чем больше разрыв между кромешностью оставленного за спиной и хрустальной рассветной незамутненностью сегодня, бестрепетно засыпающего вечером, чтобы проснуться в завтра, тем легче ловится и острее понимается этот леденцово-сладкий горизонт событий. А что у нас между сегодня и завтра, кроме кофе-брейка в городе снов? Вот оно, звенит комариным крылышком, тоненькое, слюдяное, не желающее в янтарь. Счастье. На полную грудь - и нырять в темные воды ночи, нестрашно, совсем нестрашно, счастье вокруг тела защитным полем, между душой и миром. Броня абсолютно-нулевой толщины, отстройка от ненужного.
Путано, ой, путано изъясняюсь. Нет на моей палитре еще этих красок, смешиваю наугад, в ожидании, пока зрачок научится различать все оттенки октаринового. Все будет когда-нибудь завтра. "И море, и Гомер - все движется". И точка.

aldanare: (счастье)

Вот ведь как бывает - набираешь, набираешь полную грудь воздуха, чтобы рассказать внезапно понятое, а в голове при этом туман-туман, липкий, как сахарная вата, и слов нет-нет-нет, рассыпались, брызнули бисером под ноги, затерялись в ворсе ковра. Кажется, слов нам роздано не на все случаи жизни и не поровну: я успела к раздаче метафор и эпитетов, ответственных за описание десяти тысяч оттенков грусти, больше, чем оттенков моря у Гомера, но на раздаче слов для счастья перед моим носом захлопнули окошко с вывеской "Переучет". Неясно, чем утешаться - чужими ли словами (гениальное гриновское "Счастье сидело в ней пушистым котенком" вспомню и среди ночи, поднятая по тревоге), общими ли фразами про то, как продуктивна тоска и как бесплодно довольство жизнью, и посему художник должен быть голодным, бедным, больным и в депрессии, ибо воистину. Или же - приучать себя к тому, что не всякий опыт годится на затыкание оконных щелей в Вавилонской библиотеке, чтоб бесприютным черным ветром небытия не дуло. Бывают и просто чувства, ровно дышится и просто воздухом, без знака. Дзэн против рефлексии, схватка века.
Хэй, пять марсианских фунтов на рефлексию, мы еще повоюем.
Счастье неуловимо оттого, что оно всегда между. Как бы это наглядненько... Вот есть губы и есть другие губы, а то, что между ними - это поцелуй, и он из суммы губ никак не складывается, он - другое. Есть земля и есть небо, а то, что между ними... нет, не война, а горизонт, и до него нельзя дотронуться, он не существует без неба и земли, а возникает только с ними и между ними.
Счастье - незримая прослойка между, возникающая всегда там, где есть разница потенциалов между вчера и сегодня, и чем больше разрыв между кромешностью оставленного за спиной и хрустальной рассветной незамутненностью сегодня, бестрепетно засыпающего вечером, чтобы проснуться в завтра, тем легче ловится и острее понимается этот леденцово-сладкий горизонт событий. А что у нас между сегодня и завтра, кроме кофе-брейка в городе снов? Вот оно, звенит комариным крылышком, тоненькое, слюдяное, не желающее в янтарь. Счастье. На полную грудь - и нырять в темные воды ночи, нестрашно, совсем нестрашно, счастье вокруг тела защитным полем, между душой и миром. Броня абсолютно-нулевой толщины, отстройка от ненужного.
Путано, ой, путано изъясняюсь. Нет на моей палитре еще этих красок, смешиваю наугад, в ожидании, пока зрачок научится различать все оттенки октаринового. Все будет когда-нибудь завтра. "И море, и Гомер - все движется". И точка.

aldanare: (надежда)
Когда откуда-то сверху тропическим ливнем на голову проливается непрошеное счастье или, чтоб не так громко, неприличное довольство жизнью - разумеется, стоишь сначала весь мокрый, как дурак, впитываешь, пьешь, живешь. А потом начинаешь думать, как его сохранить, в какую коробочку упаковать и каким узлом ленточку завязать. Чтоб потом как по заказу: открыл коробочку - а оттуда оно, фейной пылью сияет, ванилью пахнет, зеркало тебе показывает, хохочет, а в зеркале опять ты, с неприлично довольной рожей. Как дурак.
Копипейст счастья - великий навык, не все владеют. И я не владею. И не знаю, нужно ли.
Куда нужнее - держать всю свою протяженность некий градус полноты бытия, все время на вдох, на удивление: вау, как оно все интересно вокруг меня закручено. Как ребенок, тыкать пальцем во все яркое: ух ты, смотри, и это для меня, и это мое, и это все время мне, а вот такого фасона я не ношу, унесите, мне моего хватает... Распирает грудь до трещин в солнечном сплетении, и это не счастье и не неприличное довольство - это, наверное, и есть пресловутый вкус жизни, который бывает самым разнообразным, главное, что он есть.
Когда бегаешь по жизни под этаким градусом, а потом на голову проливается ливень из первого абзаца - не так жалко сохнуть, когда он заканчивается.
И если из-за угла на тебя такого сытого однажды выскочит что-нибудь недоброе и захочет тебя съесть - мы еще посмотрим, как ты ему покажешься на вкус.

Profile

aldanare: (Default)
Светлана aka Тари

October 2015

S M T W T F S
     123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 25th, 2017 03:38 pm
Powered by Dreamwidth Studios